Григорий Израилевич Горин (Офштейн)

A0000C33 Григорий Израилевич Горин (Офштейн)Когда его не стало, сделалось больно и тоскливо. Но ведь осталась память. Слава богу, она более живуча, чем сам человек.
…Одну из своих книг Гриша подарил мне с надписью: «Соседу Юре — от соседа Гриши». В своем последнем презенте он уже назвался «бывшим соседом». Автографы довольно верно очертили характер нашего пунктирного общения на протяжении порядочного количества лет.

Мы не дружили, но и не были только шапочными знакомцами; мы соседствовали.

Познакомились на временной работе в «Спутнике фестиваля» — издание информационно-развлекательного назначения, выходившее в дни, когда Москва становилась столицей мирового и прогрессивного кино. (Так велено было считать.) То были лихорадочно веселые дни: в светлое время суток — просмотры, потом до утра ночной бар в гостинице «Москва». Приоткрывалось окно, то бишь форточка, и с Запада начинало сквозить свободой: отчасти мысли, в большей степени — чувств.

Я тогда удивился непринужденности его пера: он каждый божий день выдавал по колонке остроумного текста на злобу фестивального житья-бытья.

Он предпочитал называться просто писателем. Но на мой вкус, он был философом, то есть мудрецом, как и Свифт, которого, кстати, тоже числили в сатириках.

Человеческая непринужденность — что еще вроде надо в этой жизни для счастья? Я, по крайней мере, ничему так больше не завидовал в людях. А он еще оказался и человеком глубоким. Причем, как я подозреваю, глубоким его сделало перо и юмор.

…Минуло порядочно лет, и мы встретились уже домами и семьями в Большом Гнездниковском переулке. У него был спаниель Патрик, жуткий флегма. (Гриша говаривал, что он бы на него смотрел целыми днями, если бы не надобность что-то сочинять.) У меня — северная лайка Мишка. Мы нередко встречались на собачьей площадке с видом на Госкино с одной стороны и на новое здание МХАТа — с другой. При встрече он говорил: «Пообщаемся как люди». Пока наши спутники обнюхивались и делали свои дела, мы обменивались новостями из мира искусств и впечатлениями о фильмах, спектаклях.

Самое памятное из того: рассказы о претензиях цензоров к его «Свифту» — картина тогда с большим трудом продиралась на телеэкран. В новелле о вечном констебле его просили немного изменить финал: чтобы его герой вспомнил бы себя охранником не у Христа, а у вождя восставших рабов Спартака. Начальство предпочитало религиозному раскаянию классовое.

Я из его пьес, пожалуй, больше всего люблю именно «Дом, который построил Свифт» — может быть, самое сложное и горькое его сочинение. И надо же было так случиться, что картина, снятая Марком Захаровым, уже готова была к выходу в эфир, а тут возьми да и умри один из генсеков — не припомню какой. Помню, что его с подобающей пышностью хоронили. И нам, жившим близ Елисея, вышла некоторая польза, поскольку центр был перекрыт, и мы почти без очереди могли в нем отовариваться сосисками.

Нам была выгода, а картине — один вред. В ней ведь профанировалась погребальная церемония. Горину и Захарову начальники объясняли: «Ну, вы же должны понимать, как это будет бестактно смотреться…».

И они были правы, даже не догадываясь, насколько. Все творчество Горина смотрелось едкой бестактностью по отношению к режиму. Но, понятное дело, ею не исчерпывалось. Это мы по-настоящему смогли оценить только сегодня. Ну, хотя бы потому, что его фильмы, его рассказы по-прежнему с нами. Григорий Горин — с нами. Кажется, что он всего лишь дал обет молчания, как и его герой Свифт.

Было время, когда мы думали, что горинские фантазии по мотивам известных литературных сюжетов — это его, Горина, эзопов язык, его маскарад, его способ высказать сокровенное и наболевшее в шифрованом виде. На деле все было сложнее.

Культура для него была мифологической почвой. Он с классиками и их биографиями обращался как драматурги Древней Греции и античных времен с мифами об обитателях Олимпа и земных царях — свободно и по своему усмотрению.

Для него Культура была, как для Тевье (другого его любимого персонажа) Писание. Молочник на каждый трудный житейский случай реагировал одинаково: «Не сказано ли в Писании…». Оно сидело у него в подкорке. И Гриша откликался на всякую коллизию притчей из того писания, коим ему служила классика.

Как он замечательно неожиданно переосмыслил эту пару из Островского Счастливцева и Несчастливцева. У Островского комик и простак Аркашка все, на что мог претендовать в той жизни вне сцены, так это на роль слуги. А трагик Геннадий Демьяныч себя и не мыслил иначе как благодетелем. Прошло несколько более века, и как все переменилось. У Горина в его пьесе именно Аркашка — человек дела, патрон, покровитель… А Геннадий Демьянович при нем.

Так, собственно, и рокировались массовая и высокая культуры.

Гриша не соглашался, когда его определяли по ведомству сатиры и юмора, даже если его ставили в ряд с великими сатириками и юмористами. Он предпочитал называться просто писателем. Но на мой вкус, он был философом, то есть мудрецом, как и Свифт, которого, кстати, тоже числили в сатириках. Как и Шолом-Алейхем.

Телевидение и Интернет завлекли автора молчаливого Свифта в свою паутину, сделали его публичным философом. Тут он и стал похож на своего самого нежно любимого персонажа — мудреца Тевье.

Его Свифт на генеральной репетиции своих похорон объясняет актерам:

- Вы склонитесь надо мной… Подойдет доктор, составит протокол… И все — после этого я исчезну… Совсем!..

- И не выйдете на аплодисменты?

- В этот раз нет.

…В Ленкоме прошел вечер по случаю дня рождения Григория Горина, ему бы исполнилось 65. Мы долго и много ему аплодировали. Мы смеялись от души, поскольку…

Эпиграфом к «Поминальной молитве» автор взял слова из «Завещания» Шолома-Алейхема: «И пусть мое имя будет ими помянуто лучше со смехом, нежели вообще не помянуто».

А что действительно может быть лучше смеха? Только слезы, выступившие сквозь смех.

И, наверное, такая память — самая верная.


Похожие записи:


© 2011 Великие комики. Все права защищены.