Игорь Миронович Губерман( СМЕХОТЕРАПЕВТ )

guberman 1 Игорь Миронович Губерман( СМЕХОТЕРАПЕВТ )Игорь Губерман на моей памяти во второй раз приезжает в Америку. На его концерт в прошлый раз я не пошел из скепсиса, перевесившего необходимость куда-то ехать, суетиться: ну, подумаешь, какие-то гарики, видали мы и Евтушенко с Вознесенским, и ныне покойного Александра

Иванова, и Иртеньева вкупе с Вишневским. На сей раз одно из выступлений поэта должно было проходить в зале,
находящемся в 15 минутах езды от моего дома. Не пойти — грех; это о тебе персонально, стало быть, говаривал Александр Сергеич: «Мы ленивы и нелюбопытны…».

Он вышел на сцену спортивной походкой, моложавый, несмотря на свои
шестьдесят, подтянутый. Одет очень просто — процитирую одну из
присланных Губерману записок: «Почему вы так вызывающе скромно одеты?».

Аудитория замерла, едва он начал говорить: негромко, без пафоса, но
тепло и очень доверительно. Спросил, кто уже бывал на его концертах, -
поднялся с десяток рук, он, видимо, успокоился. Потом меня не оставляло
ощущение некоторой накатанности программы, проверенности шуток и
реприз. Но какая в том беда! Об этом забываешь, когда слезы сами
катятся из глаз, платок скоро становится мокрым, ты хохочешь навзрыд и
боковым зрением фиксируешь аналогичную реакцию соседей. Итак, интервью
с Игорем Губерманом.

- Игорь Миронович, когда вы почувствовали вкус к слову?

- Вкус к слову я почувствовал, наверное, в раннем детстве, когда мама читала мне бабушкины сказки.

- Почему же тогда вы поступали в технический вуз? Вы окончили школу с медалью — может, это помешало правильному выбору?

- В МИИТ я поступил потому, что мой папа, инженер-экономист, сказал
мне (это был 53-й год): «Гаринька, поступай в технический вуз». С
медалью меня засыпали на собеседовании в Энергетическом — впоследствии
на заданный мне на собеседовании вопрос не отвечали и доктора физмат
наук. А в Бауманский я пришел подавать документы, а какой-то
симпатичный человек мне говорит: «Вас все равно не примут, идите в
МИИТ». Там не было собеседованиям, и там евреев не засыпали. В нашей
группе из 30 человек было 22 еврея.

- А в институте как-то проявилось ваше поэтическое дарование?

- Я писал стихи, посещал литературное объединение, сочинял всякую
чушь, а поскольку страдал первой любовью, писал немыслимое количество
лирических стихотворений — сопливых и счастливых, которые впоследствии
аккуратно утопил в помойном ведре, чему очень рад. Четверостишия я
тогда еще не писал, это пришло в начале шестидесятых.

- Тогда ведь вовсю гремели Евтушенко, Вознесенский… Как у вас, кстати, сложились с ними отношения?

- Я с ними никогда не общался. С моими стишками никто из них не знаком — я в этом почти уверен.

- Когда вы поняли, что Советская власть была и в послесталинское время — бяка? Как ваши родители к ней относились?

- У меня были интеллигентные родители, насмерть запуганные 37-м и
48-м годом, поэтому дома никогда не было политических разговоров. Они
были правоверные люди, и когда у нас по субботам собирались
родственники, то тоже не было политических разговоров, а ели
фаршированную рыбу и ругали меня за плохое поведение. С тех пор я не
люблю фаршированную рыбу.

- Вы разъезжали по стране в качестве инженера-электротехника и параллельно, кажется, писали книжки?

- У меня вышло, начиная с 60-х, несколько книжек, в том числе
«Третий триумвират» — о биологической кибернетике, «Чудеса и трагедия
черного ящика» — о психиатрии и исследованиях мозга, повесть о
Бехтереве «Страницы жизни». Ну, и еще были «негритянские» книги: за
членов Союза писателей я писал романы.

- К сожалению, не читал вашей книжки о Бехтереве. Там рассматривается версия об отравлении Бехтерева Сталиным?

- Я знаю эту версию — чушь собачья. Эту версию принесли, очевидно, в
1956 году врачи, возвращавшиеся из лагерей. Тогда появилось безумное
количество мифов и среди них — вспомненный вами: якобы Бехтерев был
отравлен Сталиным в 1927 году за диагносцирование у него паранойи.
Бехтерев действительно обследовал Сталина как невролог в том году, в
промежутке между двумя съездами: психологов и педагогов. В ту же ночь
он умер, отравившись. Однако у Сталина тогда еще не было достаточной
команды для такого тайного убийства. И главное — Бехтерев был настоящий
врач, дававший некогда клятву Гиппократа и учивший студентов свято ее
придерживаться. Поэтому, если бы даже он обнаружил у Сталина паранойю,
он бы никогда не сказал об этом вслух. А по легенде он вышел в некую
переднюю и сказал толпившимся там людям: «Этот человек — параноик».
Бехтерев никогда бы не разболтал врачебную тайну — это во-первых. И
второй, очень существенный момент: Бехтерев был очень осторожным
человеком. Никто в то время уже не помнил, но сам-то он помнил, что
летом 1917 года он в одной из питерских газет напечатал огромную статью
- а он был очень авторитетным человеком в России — о том, что, по его
мнению, вред партии большевиков для России сравним только с вредом от
немецких шпионов. За Сталиным такое количество преступлений, что,
приписав ему лишнее, мы тем самым снижаем весомость других. Когда я
писал книжку о Бехтереве, я написал письмо его дочери, жившей за
границей, и осторожно спросил о версии отравления. Старушка очень бодро
ответила мне: «Конечно, конечно, все это знали: его отравила мерзавка
молодая жена…» Все эти игры приятны для журналистов, но эта версия
далека от истины.

- Вы первый вытащили в Москву стихи Бродского. Какой это был год?

- 1960-й. Я познакомился с Сашей Гинзбургом, который к тому времени
издал два номера журнала «Синтаксис», а для третьего я привез ему стихи
из Ленинграда — авторов называть не буду: больно они все знаменитые. Я
к ним просто звонил, приходил и просил стихи для журнала, и они их
давали. А спустя много лет мы пили как-то с Наташей Горбаневской, и она
сказала, что те питерские поэты говорили обо мне, что я скорее всего
стукач. Что ж они тогда стихи мне давали?

- Вы потом с Бродским поддерживали отношения?

- Мы с ним много потом общались, дружили, но эту тему я не хочу
развивать, потому что сейчас у него развелось столько друзей, что с
таким количеством он просто не успел бы пообщаться.

- Некоторые обвиняют его в том, что он отошел от еврейства, использовав его на первых порах своего пребывания в Штатах.

- Это ложь, и довольно мерзкая. Никогда он свое еврейство не
эксплуатировал, занимался литературным трудом, и его сразу же начали
поддерживать разные литературные люди. А от еврейства он действительно
отошел, и единственное, что он написал о евреях, это «Еврейское
кладбище» и одно замечательное двустишие:

Над арабской мирной хатой

гордо реет жид пархатый.

- А почему вы, Игорь Миронович, называете свои четверостишия стишками? Нет ли в этом элемента кокетства?

- Мне, правда, кажется, что это стишки: они короткие, мысли в них
куцые. Вы хотите уговорить меня, что я поэт? Поэты — это Блок, Пушкин,
Державин, Бродский…

- А Владимир Вишневский и Игорь Иртеньев — поэты?

- Иртеньев — несомненный поэт, человек невероятного таланта. Мне
ужасно жаль, что он в рассуждении заработка должен заниматься журналом,
а не сидеть и тупо писать. А Володя очень способный человек, хотите -
скажу талантливый, но то, что он пишет — это шутки, а не поэзия. Поэзия
- нечто другое: то, в чем музыка пульсирует.

- Кто из поэтов оказал на вас наибольшее влияние?

- Преклоняюсь перед Заболоцким, естественно, ранним, периода
«Столбцов», но и позднего тоже очень люблю. Очень люблю Самойлова, могу
назвать еще нескольких поэтов, но от Заболоцкого я дышу по-другому.

- С Самойловым вы, говорят, тесно дружили?

- Не могу сказать, что тесно дружил, скорее, был хорошо знаком.
Самойлов мне очень помог, когда после лагеря меня не прописали в
Москве. Давид Самойлович предложил мне пожить у него в Пярну. Там меня
прописали, в судебном процессе сняли судимость, после чего я смог
вернуться в Москву.

- Коль скоро мы заговорили о лагерях, вспомню Варлама
Шаламова, говорившего, что лагерь — абсолютно отрицательный опыт
человека. Вы с ним согласны?

- Я не могу опровергать Шаламова или спорить с ним: он сидел в
смертельное время, гибельное, а я сидел в очень веселые, смешные и
очень легкие времена. Я и по сегодня, когда человек рассказывает, что
он сидел тяжко и дико страдал, начинаю о нем плохо думать. Не было
голода, убийственной работы, сознательного мора людей.

- Вы эмигрировали в 1988 году, когда можно было по израильской
визе поехать в Америку, но вы такой возможностью не воспользовались. Не
могли бы сказать, почему?

- Потому что не эмигрировал, как вы сказали, а репатриировался,
уехал на землю предков. У нас в семье никогда не было споров о том,
куда ехать. Мы полагали, что советскому еврею можно выжить либо в
России, либо в Израиле.

- У вас нет ощущения узкого круга ваших читателей там?

- У меня чудовищное количество читателей, чудовищное количество
общений, мне там очень хорошо и интересно. У меня в Израиле два раза в
месяц проходят концерты, залы небольшие, но полные.

- Свою недавнюю книгу вы назвали «Закатные гарики». Не боитесь накликать?

- Мне жена тоже говорит: «Что ты все, дурак, о старости пишешь?». А я пишу о том, что мне интересно!

- Вы к смерти относитесь легко. И другим советуете?

- Я вообще советов никому не даю, никогда. Я гораздо меньший дурак, чем кажусь.

- Позвольте поставить серьезный вопрос: кто из встреченных вами людей произвел на вас наиболее сильное впечатление?

- Леонид Ефимович Пинский, литературовед, Юлик Даниэль и моя бабушка Любовь Моисеевна.

- Каковы ваши отношения с критикой?

- Насчет критики у меня все просто замечательно: она меня не
замечает, и я очень рад этому, потому что ни одной идиотической статьи
еще не появилось. Один мужик, правда, в ленинградской газете написал
как-то, что в наше время, когда все горят и устремляются, очень приятно
читать стишки человека, который никуда не устремляется.

- Сколько строк насчитывает ваше самое длинное стихотворение?

- Восемь. Когда-то я писал длинные стишки, они опубликованы в нижегородском четырехтомнике.

- Вы выступали как-то в городе Оренбурге, где в трех записках
вас спросили: не говорите ли вы на иврите? Неужто в городе, где я
родился, большая часть населения теперь говорит на нем?

- Это вряд ли, но там живут изумительные люди. Я встречался с
актерами и режиссерами местного театра, один из них, как только я
похвалил его портсигар 40-х годов с Кремлем, тут же мне его подарил, я
до сих пор ему благодарен.

- Что вы думаете о нынешнем положении России?

- Я с большой надеждой смотрю на все, что происходит в России. Хоть
сейчас там и тяжело, но появился шанс, что Россия станет, наконец,
нормальной страной. Через два-три поколения — станет.

Автор: Владимир Нузов
Планирование ребенка — важный этап в жизни любой семьи. И вы должны быть готовы: знать, что такое беременность, как делать планирование пола и многое другое. Поэтому я рекомендую вам зайти на этот сайт и почитать про это. Вы найдете тут огромное количество полезной информации будущим мамам и папам!

Похожие записи:


© 2011 Великие комики. Все права защищены.